Глава 5. Сознание и экспериментальная наука

Содержание

Ранее: Глава 4. Неподдающиеся проблемы

• Публичная лекция Фарадея как пример экспериментальной науки
• Атомизм в 19-м веке: воображение и реальность в объяснении
• Цвет и экспериментальная наука
• Экспериментальные исследования и отражение в зеркале
• Нейрофизиологическое изучение физика
• Нейрофизиология как экспериментальная наука

Современная наука соединяет две линии развития, которые до семнадцатого века суще­ствовали практически независимо. Вопрос, как устроен мир, принадлежал философии и теологии и рассмотрение этого вопроса достаточно мало перекрывалось с практичес­кой дея­тель­ностью. Считалось, что не дело философов обращать внимание на ремесло; предпола­галось, что устрой­ство мира не связано с работой ремесленников, то есть, с практическим знанием. Положение изменилось в ходе научной революции 17-ого века. В работах Фрэнсиса Бэкона в ходе критики философии Аристотеля эти два направления были объединены. Основная идея заключалась в том, что практические успехи должны обосновывать правиль­ность философ­ских воззрений [57]. В настоящее время эта идея в философии науки выража­ется в виде слогана ‘Чудес не бывает’ — раз технология работает, то соответствующая научная теория должна быть правильной.

Попытка Бэкона в целом оказалась успешной, поскольку эти идеи привели к появлению эксперимен­тальных исследований. Тем не менее, не оправдалась надежда Бэкона, что исходя из прагматики, то есть, из успешной работы технологий, удастся найти однозначный ответ на вопрос, как устроен мир. В настоящее время по-прежнему существуют разные философские позиции, а работающие технологии не позволяют сделать однозначный выбор в их отноше­нии. Философия сознания является хорошим примером; в ней продолжается спор о философ­ских позициях физикализма, дуализма и панпсихизма, несмотря на согласие филосо­фов с одними и теми же экспериментальными исследованиями.

В этой главе рассмотрим нейрофизиологию с точки зрения экспериментальных исследо­ваний. Рассмотрим публичную лекцию Фарадея и утверждение ‘зрители видели цвет пламени свечи в том месте, где Фарадей зажег свечу’. Современная философия сознания исходит из косвенного реализма, в котором, строго говоря, такое утверждение объявляется иллюзией. Однако в таком случае в категорию иллюзии попадет экспериментальная наука как таковая (см. разделы ‘Косвенный реализм в нарративе‘ и ‘Нейрофизиологические очки‘ в третьей главе ‘Обсуждение восприятий в нарративе‘). Следова­тельно не стоит спешить, а следует разобраться, что такое иллюзия и как возможно экспери­мен­тальное исследование иллюзий без того, чтобы объявить всю публичную лекцию Фарадея иллюзией.

Философы сознания вместе с нейрофизиологами говорят о теории сознания и об объяс­нении сознания. В этом случае требуется разобраться, что такое теория, что такое объяснение и как это связано с экспериментальными исследованиями. Следует более внимательно рассмотреть выводы естественных наук с точки зрения, как мы это узнали. Поскольку нейро­физиология относится к естественным наукам, рассмотрим вначале соотношение между теорий, объяснением и экспериментальными исследованиями в других естественных науках. Рассмотрение начнется с публичной лекции Фарадея как примера экспериментальных исследований в химии. Обсуждены пререквизиты такого рода исследо­ва­ний, поскольку для них требуется вполне определенные условия, которые, кстати, появились сравнительно недавно.

При обсуждении результатов эксперимента требуется известное воображение, но слишком много воображения вредит делу. Требуется понимание границы, когда повество­вание от всеведущего третьего лица переходит в воображаемое повествование от первого лица. Полезно взять из программы Бэкона опору на практику, то есть, обсуждение реаль­ности теоретических построений должно связываться с успехами экспериментальных исследова­ний. В качестве примера рассмотрим обсуждение атомизма в химии в 19-ом веке, когда химикам 19-ого века удалось найти нейтральный язык для объяснения проводимых исследований в химии, который не зависел от гипотезы атомизма. Это было важным шагом в развитии химии, поскольку из проводимых экспериментов в то время нельзя было ни доказать, ни опровергнуть существование атомов.

Такое рассмотрение поможет при переходе к экспериментам при исследовании сознания. Вначале рассмотрим исследование дальтонизма, оно показывает, что восприятие цвета происходит по-разному. Тем не менее, можно предложить нейтральный язык для описания результатов этих экспериментов при сохранении пространственных отношений обыденной жизни и без перехода к теории виртуального мира. Такой язык также подходит к описанию работы шлема виртуальной реальности без разрушения пространственных отношений обыденной жизни.

При обсуждения пространственных отношений периодически появляется требования определения для выражения ‘человек видит перед собой’. Этот вопрос рассмотрен в следующем разделе на примере экспериментальных исследования изучения отражения в зеркале. Этот раздел также послужит примером изучения оптических иллюзий без того, чтобы объявить весь обыденный мир иллюзией. Также рассмотрено нейрофизиологическое исследование физика, проводящего эксперимент, а в заключение сформулированы требова­ния к нейрофизиологу, нарушение которых означает переход обсуждения происходящего из разряда естественной экспериментальной науки к философии сознания.

Публичная лекция Фарадея как пример экспериментальной науки

В лекциях Фарадея объясняются химические процессы, протекающие при горении свечи. Я рекомендую книгу Фарадея ‘История свечи‘ [1] как наглядный пример проведения хими­ческих экспериментов. Я вынесу на рассмотрение только достаточно про­стые эксперименты, связанные с необходимостью наличия в воздухе кислорода для горения свечи и дыхания.

Горящая свеча закрывается большой банкой и через некоторое время горение прекра­щается. Это показывает, что для горения нужен не просто воздух, а свежий воздух. Экспери­мент с дыханием в лекции Фарадея такой. Через трубочку он осторожно вдувает в пламя свечи воздух, выходящий из его легких. Это делается осторожно, чтобы не задуть пламя, но пламя все равно гаснет. Это показывает, что в воздухе, выходящем из легких, недо­стает части свежего воздуха, необходимого для горения свечи. До Фарадея для доказательства важности свежего воздуха для дыхания проводились более жестокие эксперименты. В большую банку вместо свечи помещали мышь или морскую свинку и через некоторое время они умирали по той же причине, по которой гасла свечи — в банке закан­чивался кислород. У Фарадея было больше экспериментов, связанных с демонстрацией свойств кислорода, но для краткости я буду исходить из современного знания, что воздух состоит из азота и кислорода.

Эксперименты Фарадея задают уровень экспериментальных естественных наук. Рассмот­рим на этом примере пререквизиты возможности существования эксперимен­тальных наук. В первую очередь необходимо существование развитого человеческого общества, в котором образованные люди задаются вопросами об окружающем мире и ищут на них ответы путем проведения экспериментов. Горение свечи использовалось для освещения тысячелетия. Шахтеры издавна использовали канареек для обнаружения наличия опасных газов в воздухе. Тем не менее, практика была отделена от философских обсуждений, как устроен мир, и только научная революция 17-ого века изменила отношение к этому вопросу. Как уже упоминалось, согласно Бэкону практика должна быть критерием проверки философ­ских взглядов и это обстоятельство сыграло немалую роль в постепенном формировании есте­ственных наук в современном обличье.

Включение развитого общества в пререквизиты экспериментальной науки ни в коем случае не означает переход на позицию социального конструктивизма. Естественные науки по-прежнему связаны с изучением окружающего мира. Тем не менее, изучение мира проводится людьми и этот процесс требует наличия вполне определенных общественных отношений.

Эксперимент рассматривается в рамках теории и именно теория придает смысл уведен­ному. Объяснения, которые в настоящее время кажутся самоочевидными, далеко не самооче­видны, что хорошо показывает история науки. Похожие опыты проводились в 17-м веке Робертом Бойлем, Робертом Гуком и Джоном Мейоу. Эти ученые также видели, что для горения свечи и дыхания требуется свежий воздух и что без доступа свежего воздуха свеча гаснет, а животное умирает. Однако в то время представление о веществе было на уровне четырех стихий — земли, воды, воздуха и огня — и туманных алхимических взглядов. Таким образом, эти ученые не смогли перейти от результатов проводимых опытов к наличию кислорода в воздухе.

Теория флогистона 18-го века для объяснения процессов горения послужила переходным мостиком к современным химическим представлениям. Теория флогистона позволила класси­фицировать процессы горения и тем самым избавиться от туманных алхимических объяснений. Первым выделил чистый кислород представитель теории флогистона Джозеф Пристли, то есть, теория флогистона способствовала развитию экспериментальных исследо­ваний. Правда, только Антуан Лавуазье правильно распознал в выделенном газе химический элемент кислород и кислородная теория горения Лавуазье послужило основой развития современной химии.

Рассмотрение выше показывает, что осмысление практических действий в ходе прове­дения эксперимента связано с теорией и что очевидность той или иной теории зависит в том числе от образования. Результаты эксперимента допускают разные интерпретации и выбор интерпретации связан как с результатами эксперимента, так и с существующими теориями. Таким образом, к пререквизиту экспериментальной науки принадлежат открытые обсужде­ния среди ученых результатов и интерпретаций проведенных экспериментов при введении норм рационального обсуждения. Так, есть психические заболевания и допуск людей с психическими болезнями к научному обсуждению вряд ли имеет смысл. В то же время разногласия между профессорами не является признаком психического заболевания. Хоро­шим примером в рассматриваемом контексте является позиция Джозефа Пристли — он остался сторонником теории флогистона до его смерти. Из этого никак не следует, что его следует отнести к психически больным, поскольку Пристли продолжал защищать теорию флогистона на уровне рационального обсуждения проведенных экспериментов.

Сказанное еще раз подчеркивает необходимость определенного общества и опреде­ленных взаимоотношений между учеными для развития естественных наук. Сознание людей, участвующих в создании основ современной химии, играло важную роль. Как минимум, эти ученые находились в сознании при проведении и обсуждении результатов экспериментов. Радикальные взгляды философии сознания о приватности сознания и о невозможности доказать, обладают ли сознанием другие люди, полностью разрушает возможность экспери­мен­тальных исследований, а также возможность проведения публичной лекции Фарадея. Если сказать, что нельзя доказать наличие сознания у Фарадея в момент проведения экспери­ментов, то непонятно, что тогда в принципе можно доказать.

Вернусь к химии. С точки зрения современной теории интерпретация опытов Фарадея сравнительно простая — существуют чистые вещества и химические элементы. Из объектов можно выделить чистые вещества, которые состоят из химических элементов. Химический анализ чистого вещества показывает химический элементный состав, чистое вещество можно разложить и получить из него химические элементы, но в то же время из химических элементов можно синтезировать чистое вещество.

Во времена Лавуазье сказанное составило основу исследовательской программы, выпол­нение которой потребовало немалое время. Это показывает история химии 19-ого века — разработка методов анализа, методов синтеза, создание необходимого оборудования и т.д. С современной точки зрения можно уверенно сказать, что программа Лавуазье оказалась хорошей исследовательской программой, которая послужила развитию экспериментальных исследований в химии и в ходе которой получено много интересных результатов. С другой стороны, при обсуждении химии всегда можно ответить на вопросы, как мы это узнали. Требуется проследить появление теорий в ходе проведения экспериментальных исследований и, конечно, требуется рассмотрение альтернативных интерпретаций проведенных экспери­ментов.

Я продолжу описание того, что необходимо для экспериментальных исследований. Помимо общества, в котором возможно проведение и обсуждение экспериментов, то есть, наличия людей с определенными человеческими качествами, требуется признание простран­ственных отношений обыденной жизни. Этому обстоятельству будет уделено особое внимание в этой главе. Я повторю еще раз утверждение ‘Зрители видели цвет пламени свечи в том месте, где Фарадей зажег свечу’. Утверждение о субъективности цвета разрушает пространственные отношения и тем самым разрушает возможность экспериментальных исследований. Это касается проведения всех экспериментов, в том числе в нейрофизиологии.

Переход на позицию косвенного реализма, понятого в буквальном смысле слова, перечеркивает экспериментальную науку, но следует признать, что обсуждение восприятий невозможно без элементов косвенного реализма. Как уже говорилось, рассмотрение экспери­ментов в физики и химии вполне согласуется с пространственными отношениями обыденной жизни. Нас окружает что-то, что мы не видим, но это что-то находится в определенном месте. Например, кислород в воздухе находится перед человеком, воздух с кислородом при вдохе поступает в легкие человека, при выдохе выходит воздух с высоким содержанием углекислого газа и с пониженным содержанием кислорода.

Включение восприятий в явном виде несовместимо с пространственными отношениями обыденной жизни и в этом случае потребуется другая стратегия при рассмотрении взаимоот­ношения теории и экспериментальных исследований.

Приведу несколько объяснений, связанных с сознанием. Вначале Гегель:

‘Дух как сущность, которая есть самосознание, – или обладающая самосознанием сущность, которая есть вся истина и знает всю действительность в качестве себя самой, – в противоположность реальности, которую он сообщает себе в движении своего сознания, есть всего лишь понятие духа;’

Подобного рода утверждения Гегеля привели к тому, что в 19-м веке философия Гегеля стала красной тряпкой для представителей естественных наук. В этом смысле немецкая классическая философия 19-го века оказала сильное влияние на развитие естественных наук как пример того, как не должна выглядеть наука. Правда, в настоящее время при обсуждении сознания можно увидеть объяснения, напоминающие таковые у Гегеля. Попробуйте найти отличие между высказыванием Гегеля и цитатой из книги ‘Энактивизм: новая форма конструктивизма в эпистемологии‘ 2014 года [58]:

‘Сложность сознания как отелесненной динамической самоорганизующейся системы является процессуальной. Сознание есть процесс поддержания собственной идентич­ности, ее постоянного поиска, а значит и возможной частичной потери, и самооб­новления. Сознание как автопоэтическая система не только поддерживает себя, но и продуцирует сама себя, причем всякий раз немного иначе. Сложность сознания — это не случайность и не жесткая упорядоченность, предсказуемость, а динамическая неста­бильность, или метастабильность.’

Также показательна цитата ниже из статьи 2019 года с выразительным названием ‘Теоретизи­рование о том, как мозг кодирует сознание на основе негэнтропийной запутанности‘ [59]:

‘Физичность субъективности объяснена посредством теоретической концептуализации направляющих волн информационного значения в негэнтропийно запутанных неэлек­тролитических областях мозга. Субъективность проявляет свое влияние на микроско­пическом уровне материи, происходящей от «скрытой» термодинамики де Бройля, как действие направляющих волн. Предсознательная способность к восприятиям связана с вложенной иерархией микропроцессов, которые актуализируются как континуум паттернов дискретных атомарных микроощущений (квалиа). Предполагается, что механизм осуществляется посредством негэнтропийной запутанности иерархической термодинамической передачи информации как термокубитов, возникающих в неполяризованных областях актино-связывающих протеиносодержащих структурах несинаптических шипиков. Полученный непрерывный поток внутренней информации влечет за собой негэнтропическое действие (или основанный на опыте поток термо-квантовой  внутренней энергии, который приводит к негэнтропичной силе), которое закодировано посредством ненулевого действительного компонента среднего прибли­жения негэнтропийной силы как «код сознания».’

В этой статье в отличие от предыдущих объяснений есть немало математических уравнений, но среди всех приведенных объяснений сознания можно выделить общую черту — объяснение выходит далеко за пределы экспериментальной науки. Поэтому разумно вспомнить совет Бэкона о проверке философских позиций практикой, то есть, следует внима­тельно проанализировать объяснения с точки зрения, как мы это узнали, а также посмотреть, как относятся такие объяснения к развитию новых технологий. Правда, в данном случае следует быть осторожным, чтобы с водой не выплеснуть ребенка, поэтому вначале рассмот­рим отношение к атомизму в химии 19-ого века.

Атомизм в 19-м веке: воображение и реальность в объяснении

В 19-ом веке химики решительно отвергли философские спекуляции Гегеля и Шеллинга, которые не только выходили за рамки экспериментальных исследований, но также входили в противоречие с установленными фактами. Например, Гегель хотел доказать, что жизнь не сводится к химии, и в пылу борьбы с химическим редукционизмом он дал характеристику воздуху (раздел Воздух, § 282, Философия Природы), которая противоречила экспериментам Лавуазье:

‘Стихия, лишенная различий простоты, теперь больше уже не есть положительное тождество с собой, самопроявление, которым является свет как таковой, а есть отрицательная всеобщность как низведенный до роли лишенного самости момент некоего другого, и потому он обладает тяжестью. Это тождество как отрицательная всеобщность невинно на вид, но на самом деле оно незаметно прокрадывается и разрушает индивидуальное и органическое. Это — пассивная по отношению к свету, прозрачная, заставляющая улетучиваться все индивидуальное, механически-эластичная по отношению к внешней среде, во все проникающая жидкость: это — воздух.’

Другая философия природы предлагалась Шеллингом и ряд ученых некоторое время находились под ее влиянием. Среди них был известный химик Юстус фон Либих, который впоследствии охарактеризовал идеи Шеллинга следующим образом [60]:

‘И я пережил этот период, столь богатый словами и идеями, столь бедный истинным знанием и основательным изучением; он стоил мне двух дорогих лет моей жизни; не могу описать ужаса и отвращения, испытанных мною, когда я очнулся от этого опьянения.’

Борьба с философскими спекуляциями привела химиков к настороженному отношению к атомизму. Атомные гипотезы не запрещались, но поскольку их было невозможно переложить на язык экспериментов, отношение большинства химиков к ним оставалось скептическим. Химики считали, что следует опираться на проводимые исследования, результаты которых можно было изложить нейтральным языком без введения атомизма. Например, все экспери­менты в лекциях Фарадея интерпре­тировались на языке сплошных сред без введения атомов и молекул для объяснения результатов экспериментов. Важно, что такое отношение к атомизму не мешало развитию химии как экспериментальной естественной науки.

Эксперименты, обсуждение которых потребовало рассмотрения структуры молекул, появились в последней четверти 19-ого века. Приведу пример из книги Майкла Полани [61] по поводу объяснения оптической активности Вант-Гоффом. Известный химик Кольбе выступил с решительной критикой введения в химию представлений о структуре молекул:

‘И. Г. Вант-Гофф в своей представленной в 1875 г. в Утрехтский университет докторской диссертации предложил теорию оптической активности соединений, содер­жащих асимметричный атом углерода. В 1877 г. появился немецкий перевод этого труда с рекомендующим его читателю введением, которое написал Вислиценус, известный немецкий химик и авторитет по вопросам оптической активности. Публикация эта вызвала яростную атаку со стороны Кольбе, другого ведущего немецкого химика, незадолго до того опубликовавшего статью «Знамение времени», в которой заклеймил упадок строго научного образования среди немецких химиков. Этот упадок привел, по его словам, к тому, что вновь пустили побеги «сорняки мнимо ученой и блестящей, но по существу тривиальной и пустой натурфилософии. Будучи уже полвека как заменена точными науками, она теперь снова вынута лжеучеными из чулана человеческих заблуждений и, как некая блудница, переряженная в красивое платье и нарумяненная, введена украдкой в порядочное общество, к которому она не принадлежит».’

‘Итак, Кольбе писал: «Некто д-р Вант-Гофф, работающий в Утрехтской ветеринарной академии, по-видимому, ничего не смыслит в точном химическом исследовании. Он счел для себя удобнее оседлать Пегаса (взяв его напрокат, конечно, из конюшен той же ветеринарной академии) и поведать в своей книге «Химия в пространстве» о том, каким во время его смелого полета на химический Парнас показалось ему расположение атомов в мировом пространстве».

Замечания Кольбе по поводу введения, написанного Вислиценусом к теории Вант-Гоффа, дают дополнительное представление о том, каковы принципы его критики. Вислиценус писал о «данном реальном и важном шаге в развитии теории соединений углерода, — шаге органичном и необходимом». Кольбе спрашивает: что такое «теория соединений углерода»? Что имеется ввиду под «шагом органичным и необходимым»? И он продолжает: «Здесь Вислиценус сам себя исключил из рядов ученых, примкнув к недоброй памяти натурфилософам, которых разве что отсутствие медиума отделяет от спиритов».’

Дело в том, что представления о структуре молекул выходят за рамки представлений сплошных сред. Кольбе посчитал, что такие объяснения переводят химию в разряд спекулятивной философии. Пример с критикой объяснения Вант-Гоффа показывает, что возможны разные интерпретации результатов экспериментов, что развитие науки с одной стороны должно избегать спекуляций об устройстве мира, с другой, нельзя исключить, что такие представления в конечном итоге приведут к новой полезной исследова­тельской программе экспериментальных исследований.

В те времена объяснение свойств веществ и проводимых реакций уже требовало рассмотрения структуры молекул, поэтому объяснение Вант-Гоффа победило, но введение в рассмотрение структуры молекул в химии не привело к победе атомизма. Эти объяснения считались полезными, поскольку они помогали лучшей систематизации проводимых экспериментов, но химики по-прежнему предпочитали не вмешиваться в обсуждение атомизма среди физиков.

Во второй половине 19-го века Клаузиус, Максвелл и Больцман на основе атомизма создали молекулярно-кинетическую теория, которая в принципе была совместима со строением молекул. В развитии молекулярно-кинетической теории были свои победы, но были и поражения. Например, предсказываемые теплоемкости газов отличались от экспери­ментально измеренных. Это обстоятельство свидетельствовало о необходимости квантования энергии, но в молекулярной-кинетической теории не было средств для такого шага. С точки зрения химии в молекулярной-кинетической теории отсутствовало объяснение химической связи и поэтому эта теория не стала мостиком для объединения атомистических представ­лений физиков и химиков.

Дальнейший прогресс в развитии атомизма связан с появлением новых эксперимен­тальных результатов и параллельного развития квантовой химии и квантовой статистической механики. Этот пример показывает, что связь между воображением и реальностью достаточно сложная и развитие науки требует разумного сочетания одного с другим. В любом случае развитие химии в 19-м веке дает неплохой пример, когда химики смогли создать нейтральный язык для объяснения проводимых экспериментов без ухода слишком далеко в область воображаемого, а в то же время этот язык не являлся препятствием для развития экспериментальных исследований.

В заключение приведу еще один пример к разделу ‘Физика, математика и мир: Неподдающаяся проблема математики‘ четвертой главы ‘Неподдающиеся проблемы‘, который показывает роль математики при объяс­нении химической связи. Молекулярная структура бензола была предметом многих обсуждений химиков в 19-ом веке, но только квантовая механика смогла полностью объяснить строение бензола. Приведу цитату из книги Печенкина [62]:

‘Вскоре после второй мировой войны в Париже была организована выставка, посвященная успехам квантовой химии … На этой выставке, в частности, были отражены успехи так называемой теории резонанса, являющейся ветвью квантовой химии, использующей классическую символику структурных формул. На одной из стендов было показано впечатляющее достижение теории резонанса — объяснение свойств молекулы бензола, а именно изображены возможные структурные формулы этого вещества, приведены данные об энергиях структур и о понижении энергии в результате их «резонанса» (наложения). Подойдя к нему, один из творцов теории резонанса, известный американский химик Л. Полинг, спросил «Почему рядом с диаграммами вы не поставили бутыль с бензолом?» ‘

С одной стороны, есть бензол, с которым работают химики — бутыль с бензолом, с другой, объяснение структуры на уровне квантовой химии. В настоящее время теория резонанса сошла со сцены и используют объяснение структуры бензола методом молекулярных орбиталей, но в любом случае понимание объяснений химической связи невозможно без рассмотрения математических уравнений теории физики. Есть хорошие объяснения, много экспериментальных исследований и нет проблем с точки зрения прагматики. В то же время при объяснении устройства мира невозможно сказать, каким образом математические урав­не­ния квантовой механики связаны с бутылью с бензолом.

Цвет и экспериментальная наука

Рассмотрение цвета хорошо показывает стоящие проблемы при обсуждении эксперимен­тального изучения сознания в нейрофизиологии. С одной стороны, есть хорошие аргументы за признания цвета субъективным и не принадлежащим физическому миру — см. раздел ‘Нарратив критики непосредственного реализма‘ в третьей главе ‘Обсуждение восприятий в нарративе‘. С другой, в этом случае требуется не трогать пространственные отношения в ходе лекции Фарадея, поскольку иначе под удар попадает экспериментальная наука.

Основная проблема связана с тем, что в физике и химии изучается мир без человека и поэтому возвращение из теорий физики и химии в обыденный мир не вызывает особых проблем. Рассмотрение восприятий в целом и цвета в частности затрагивает человека, поэтому возникает дополнительная проблема. Теория восприятия неразрывно связана с косвенным реализмом, но переход к теории виртуального мира не позволяет вернуться обратно в пространственные отношения обыденного мира. Другими словами, анализ проблемы восприятий приводит к теории, в которой становится невозможным синтез исходной ситуации.

Начнем с рассмотрения прохождения теста на дальтонизм. В кабинет врача заходит пациент, врач показывает полихроматические таблицы Рабкина, а пациент должен на них распознать цифры. Если пациент не в состоянии распознать цифры, это означает, что у него проблемы с распознаванием цвета и таблицы помогают уточнить степень этого расстройства. Большинство людей с успехом проходят этот тест, но есть люди, которые его не проходят. Это доказывает, что люди воспринимают цвет по-разному, и теперь требуется дать объяснение происходящему. Тем не менее, эти исследования проходят в рамках пространственных отношениях обыденной жизни. Люди, в том числе дальтоники, видят цвет на таблице, которую показывал врач и которая лежит перед ними. Другими словами, люди видят цвет перед собой.

Возникает вопрос, почему одни люди видят больше цветов, другие меньше. При изучении физиологии зрения проводились свои эксперименты, из которых следует такое объяснение. В сетчатке глаза есть палочки и колбочки, которые преобразуют поступающий спектр электромагнитного излучения в сигналы, поступающие в мозг. У дальтоников с таким преобразованием есть проблемы и поэтому сигналы, поступающие в мозг, не позволяют им воссоздать исходные цвета.

Итак, есть проводимые экспериментальные исследования, есть разумные объяснения происходящего, но не хватает одной существенной детали. Существующие объяснения в физиологии зрения заканчиваются возбуждением нейронов в голове человека, но лист бумаги, на котором человек видит таблицы Рабкина, находится перед человеком. Переход к теории виртуального мира, понятой в буквальном виде, приводит к тому, что в голове человека оказывается не только цвет, но и весь мир, который человек видит перед собой. Субъективным в этом случае оказывается не только цвет, но и пространственные отношения. Исходный обыденный мир, в котором находился врач и пациент, распадается на два виртуальных мира врача и пациента, которые соединены между собой внешним миром.

Такое объяснение уже выходит за рамки экспериментальных исследований и его невозможно доказать экспериментально, поскольку все экспериментальные исследования проводятся в рамках пространственных отношений обыденной жизни. Значит такое заключение идет слишком далеко и нам требуется остановиться где-то посере­дине. Формально в научном объяснении физиологии восприятия не хватает экстрапроекции восприятий, рассмотренной в конце раздела ‘Пространственные отношения в нейрофизи­ологии‘ в первой главе ‘Изучение сознания в нейрофизиологии‘. Тем не менее, такая возможность в существующих теориях не предусмотрена и совершенно непонятно, каким образом ее можно туда вставить. Обсуждение экстрапроекции восприятий также поднимает другие вопросы, которые аналогичным образом выходят за рамки собственно экспериментальной науки.

Предлагается в данном случае не использовать спекулятивные идеи об экстрапроекции восприятий. На языке экспериментальной науки ответ будет таким. В голове человека есть мозг, процессы мозга связаны с восприятием человека, но тем не менее, человек видит мир перед собой, а не у себя в голове. В этом случае на вопрос ‘Как такое возможно?’ следует ответ ‘не знаем’. Ответ ‘не знаем’ правильно отражает исходную ситуацию и одновременно он оставляет в силе проведение экспериментальных исследований.

Предложенное решение является нейтральном описанием исследования восприятия человека. Признается роль процессов в органах чувств и в мозге человека, но в то же время признается реальность пространственных отношений обыденной жизни. Такое решение можно сравнить с обсуждения атомизма в 19-м веке. Химики остановились на использовании нейтрального языка, который передавал результаты проводимых экспериментов, но не заходил слишком далеко. Точно также при исследовании физиологии восприятия речь идет о возможности продолжении экспериментальных исследований. Немедленный переход к теории виртуального мира, понятой в буквальном смысле слова, уносит нас слишком далеко. В этом случае обсуждение переходит на философские вопросы, которые невозможно перевести обратно на язык экспериментальных исследований.

Это решение более подробно обсуждается в последнем разделе этой главы. Пока только отмечу, что оно согласуется с практическими применениями, то есть, с прагматикой. Оно позволяет после использования теории вернуться в обыденную жизнь, где успешно исполь­зуются решения на практике. Возьмем, например, очки. Человек плохо видит предметы, то есть, речь идет в том числе о форме предметов. Человек одевает очки и теперь форма предметов перед ним меняется. Объяснение работы очков согласуется с представ­лениями о физиологии зрения, но это не мешает человеку в очках видеть мир лучше перед собой.

Более наглядный современный пример связан со шлемом виртуальной реальности. Его работа связана с использованием внутри шлема двух небольших дисплеев, изображение на которых приводит к создания объемного трехмерного вида для пользователя. По сути дела это очки, на которые подается изображение несуществующего мира. Каждый кто его попробовал, знает, что он видит перед собой виртуальный мир, который сильно отличается от мира после снятия шлема виртуальной реальности. В последний раз, когда я пробовал шлем виртуальный реальности, виртуальная реальность содержала даже виртуальные кнопки, которые я использовал своими руками для переключения содержания виртуальной реальности — движение реальными руками влияло на виртуальную реальность. Тем не менее, в любом случае человек в виртуальном шлеме видит виртуальный мир перед собой.

Оба примера показывают, что на основе теории удается создать работающие технологии и вернуться из теории в мир обыденной жизни. Однако, успешное использование созданных инструментов не позволяет ответить на вопрос, каким образом человек видит перед собой. В случае шлема виртуальной реальности можно говорить об оптической иллюзии, которая создается использованием двух дисплеев перед глазами пользователя, но вряд ли можно отнести использование обычных очков к оптическим иллюзиям.

Логика теории виртуального мира построена на том, чтобы из существования иллюзий объявить весь мир вокруг человека своего рода иллюзией, которую строит мозг. Приведу еще раз две выразительные цитаты из раздела ‘Теория виртуального мира в мягкой форме‘ в первой главе:

‘Мы воспринимаем не мир, а его модель, создаваемую мозгом.’

‘Мы видим не мир как он есть, а только сгенерированную мозгом для себя модель …’

Такой радикальный переход полностью разрушает пространственные отношения обыден­ной жизни и выводит нас за пределы экспериментальной науки. Более разумно принять наличие некоторых иллюзий, но не переходить к радикальному заключению, что всё есть иллюзия.

Экспериментальные исследования и отражение в зеркале

Рассмотрим еще раз логику косвенного реализма, появившегося в 17-м веке. Обыденный мир разделялся на физический мир, состоящий из первичных качеств, и восприятие мира в душе, состоящее из вторичных качеств. В настоящее время достигнутый прогресс в изучении физического мира приводит к поспешному заключению, что физический мир является Реальностью с большой буквы (физикализм), а обыденный мир сопоставляется с иллюзиями, создаваемыми мозгами. Человек помещается в физический мир, а вторичные качества, в том числе цвет, связываются с работой мозга. В такой картине нет возможности для аналога утверждения ‘человек видит таблицы Рабкина перед собой’. В результате одна из стратегий защиты такой картины мира состоит в требовании определения выражения ‘человек видит перед собой’. Общая идея в том, что научные представления настолько меняют наше отно­шение к обыденному миру, что нам не следует доверять человеческому языку. Поскольку не существует строгого определения для выражения ‘человек видит перед собой’, то это дает повод объявить проблему пространственных отношений обыденной жизни псевдопроблемой.

В этом разделе я рассмотрю такую логику на примере экспериментальных исследований с использованием отражения в зеркале, то есть на примере утверждения ‘человек видит свое отражение в зеркале’. С позиции физикализма, обрисованной выше, идет требование дать определение такому выражению. Говорится, что с точки зрения науки непонятно, что означает выражение человеческого языка ‘человек видит свое отражение в зеркале’. В целом такая стратегия защиты физикализма понятна; при обсуждении этого вопроса философы хотят всеми способами избежать обсуждения пространства, которое разделяют голову человека и изображение в зеркале, которое видит человек.

Обсуждение возможности подобных определений полезно начать с рассмотрения экспе­риментальных исследований. Кстати, это также будет примером изучения и использования оптических иллюзий в экспериментальных исследованиях. Начну с небольших цитат из трех произвольно выбранных работ. Вначале возьмем учебник И. В. Кривченко ‘Физика, 9 класс‘. В теме ‘14. Введение в оптику‘ в разделе ‘§ 14-г. Плоские и сферические зеркала‘ [63] дана обычная схема для получения мнимого изображения в плоском зеркале. Я приведу картинку из Вики:

Рис. 5.1. Мнимое изображение в плоском зеркале. Объект А отражается в плоском зеркале и человек видит мнимое изображение А’. Источник: Вики, статья Зеркало.

В учебнике по физики на базе аналогичного рисунка говорится:

‘Итак, изображения предметов в плоском зеркале являются мнимыми, так как кажутся расположенными там, где свет отсутствует. Кроме того, изображения находятся позади зеркала на таком же расстоянии от него, как и сами предметы, и равны им по размерам. Эти выводы мы получили геометрическим построением, теперь проверим их опытом.’

После чего дается описания чудного опыта для проверки равенства расстояний от предмета до зеркала и от зеркала до мнимого изображения. Мне опыт измерения расстояния за зеркалом до изображения показался несколько искусственным, но это не оставляет никаких сомнений, что учителя физики и школьники видят отражение предмета непосред­ственно в зеркале — там, где ему положено находиться согласно законам оптики.

Теперь приведу пару цитат из статьи ‘Становление образа себя у детей первых трех лет жизни‘ [64]:

‘Основным методическим приемом было изучение восприятия ребенком своего зеркаль­ного отражения и отношения к нему. Восприятие зеркального образа традиционно связы­вается в психологии с изучением самосознания.’

‘К концу года дети из семьи при взгляде в глаза на свое отражение совершают много разнообразных действий перед зеркалом: гримасничают, размахивают руками, качают головой, играя со своим меняющимся отражением и получая от игры удовольствие. Воспитанники Дома ребенка тоже совершают действия перед зеркалом, но они не имеют характера веселой, раскованной игры, а являются по своему содержанию робкими попытками соотнесения реальных движений с наблюдаемыми в зеркале.’

Описание статьи не оставляет сомнений, что все взрослые, ученые и родители, без проблем понимают значение выражения ‘человек видит свое отражение в зеркале’ и что все участники исследования, включая детей, видели свое изображение в зеркале.

В заключение приведу выводы из статьи ‘Тест с меткой: серые вороны узнают свое отражение в зеркале?‘ [65]:

‘Таким образом, получены данные, указывающие на то, что после длительного ознакомления со свойствами зеркала и в условиях, облегчающих идентификацию отражения, вороны могут узнавать свое отражение в зеркале.’

Утверждение ‘ворона видит свое отражение в зеркале’ обсуждено ниже, пока лишь отмечу, что статья не оставляет сомнений, что, как минимум, сами ученые видели изображение вороны в зеркале.

Обзор экспериментальных исследования показывает, что никто не начинает с четких определений для понимания выражения ‘человек видит свое отражение в зеркале’, это предполагается очевидным и составляет пререквизит эмпирических работ в этой области. Это показывает, что научные исследования отталкиваются от языка обыденной жизни и в них пространственные отношения обыденной жизни являются настолько базовыми понятиями, что дополнительное обсуждение в этом отношении не требуется. В этом смысле непонимания значения этого выражения приводит к непониманию проводимых эксперимен­тальных работ. Поэтому требование строгих определение легко обратить против любителей строгих определений — пусть они дадут свое рассмотрение указанных работ, связанных с отражением в зеркале, на основе строгих определений. Также следует отметить, что при обсуждении сознания не существует строго определения выражения ‘человек воспринимает модель, создаваемую мозгом.’

При рассмотрении физиологии зрения есть еще одно обстоятельство, на которое следует обратить внимание. Так, в экспериментальных исследованиях говорилось о вороне, которая ‘видит свое отражение в зеркале’. Само исследование понятно — поведение животных интерпретируется тем или иным образом. Тем не менее, робототехники не спят и уже можно найти статьи и видео на тему ‘робот видит свое отражение в зеркале’. Более того, в отличие от вороны современные роботы ‘умеют говорить’ и с точки зрения сторонников искусственного интеллекта роботы ничуть не хуже, а даже лучше, чем вороны.

Для рассмотрения этой проблемы необходимо отделить сознательные процессы от бессоз­нательных. Например, человек напрямую не контролирует работу сердца и пищева­рения — эти процессы относятся к бессознательным. В то же время для того, чтобы видеть мир перед собой, включая отражение в зеркале, человек должен находиться в сознании. Таким образом, представленные эксперименты выше представляет собой пример сознатель­ных действий людей, когда люди, как минимум, находились в сознании.

Выражение ‘человек видит свое отражение в зеркале’ предполагает, что человек находится в сознании. Если человек упал в обморок или находится в состоянии полного наркоза, то выражение ‘человек видит свое отражение в зеркале’ становится неприменимым, даже если у человека открыты глаза. Мозг человека в бессознательном состоянии продолжает работать, бессознательные процессы в мозге не останавливаются, но к такому состоянию выражение ‘человек видит перед собой’ уже не относится.

Аналогичным образом формально из утверждения ‘ворона видит свое отражение в зеркале’ следует заключение, что ‘ворона находилась в сознании’. В этот момент возникает вопрос о возможности переноса такого смысла на говорящих роботов, обсуждающих свое отражение в зеркале. Можно ли сказать из их поведения и речи, что они находились в сознании? Трудность рассмотрения такого вопросов связана с пластичностью выражений сознательный и бессознательный процесс и трудностью четкого проведения границы между ними. Ниже я коснусь только одного аспекта рассмотрения этих вопросов под углом их связи с эксперимен­тальной наукой.

Вернемся в обыденную жизнь и посмотрим как эта проблема решается в случае людей. Мы не увидим точных определений, поскольку существующий язык в рамках обыденной жизни связан с функционированием сообщества людей. В результате в обыденной жизни в целом не возникает особых проблем с решением, находится ли человек в сознании или нет. Существует серая зона, связанная с психическими и другими болезнями, но в этом случае есть свои нормы, связанные с медициной и законодательством.

Требование четких определений сталкивается с проблемой выбора слов, которые должны быть положены в основу таких определений. В настоящее время таких основ не видно, что в свою очередь приводит сторонников радикального сомнения в философии к выводу о невозможности достижения знания, находятся ли другие люди в сознании или нет, и тем самым, видят ли другие люди свое отражение в зеркале или нет. Однако такое заключение в свою очередь ведет к тому, что у сторонников радикального сомнения возникают большие трудности с объяснением, как работает экспериментальная наука.

В то же время нетрудно указать на отличие роботов и живых организмов с точки зрения вопроса, как мы это узнали. Мы знаем как устроены роботы, а при рассмотрении живых организмов несмотря на прогресс развития естественных наук остается достаточно много ответов ‘не знаем’ (см. четвертую главу ‘Неподдающиеся проблемы‘). С этой точки зрения обсуждение сознания у роботов упирается в проблему невозможности строго сформули­ровать техническое задания для построения робота, находящегося в сознании. Робототехники готовы сделать все, что угодно, но выполнение инженерных работ начинается с технического задания, а в случае сознания такая возможность отсутствует.

Нейрофизиологическое изучение физика

Есть два связанных между собой вопроса — что существует и как мы это узнали. В философии для этого вводится отличие между онтологией и эпистемологией / гносеологией. В естественных науках создаются научные теории, процесс создания которых попадает в рамки эпистемологии. Далее в философии науки существует позиция научного реализма, в которой зрелая научная теория считается приближенно истинным описанием реальности. Таким образом предполагается, что научная теория отвечает на вопрос, что реально существует, и, таким образом, научная теория дает правильную онтологию. Существуют разные естественные науки, связанные с изучением разных уровней организации. В данном случае встает вопрос о связи между разными уровнями организации и тем самым о единой онтологии для всех наук.

Рассмотрим взаимоотношения между физикой и нейрофизиологией на следующем примере. Начнем с физика, который проводит физический эксперимент, а затем подключим нейрофизиолога, который изучает мозг этого физика во время проведения эксперимента. В данном случае возникает вопрос, которой хорошо подходит к рассмотрению уровней организации — то ли физик объясняет, как работает мозг нейрофизиолога, то ли нейрофизиолог объясняет, каким образом физик делает выводы во время проведения эксперимента. Также этот пример позволит обсудить проблемы научной онтологии и эписте­мологии.

Вначале для наглядности одна фотография, связанную с проведением эксперимента по физической химии, на которой я сыграю роль физика. Когда я был молодым и талантливым, я занимался исследованием отрицательных ионов в высокотемпературных парах при использо­вании масс-спектрометра МХ-1303 со специальным ионным источником; отмечу, что на фотографии прибор был практически моим ровесником. Формально это исследование принадлежало физической химии, но разница с физикой в этом случае была достаточно формальной.

На фотографии видны типичные условия проведения эксперимента, для понимания которого нам необходимо введение онтологии обыденной жизни: существуют прибор, существует здание, существуют человек, существует общество, существует язык, существует математика, существует теория физики. Сказанное показывает пластичность термина ‘существовать’, что ведет к пластичности термина ‘онтология’ — модусы существования языка, математики и теории физики отличается от существования прибора, здания и человека.

При рассмотрении позиции научного реализма нередко говорится об описании реальности, существующей независимо от сознания человека, что вводит в рассмотрение еще одно пластичное слово — сознание. Например, попробуйте сказать, где находится ‘сознание’ на представленной фотографии с точки зрения изучения работы мозга, а также зависят ли естественный язык, математика и теория физики от сознания или нет. Как бы то ни было, это будет хорошим поводом к последующему переходу к нейрофизиологии.

Рис. 5.2. Я провожу эксперимент по исследованию отрицательных ионов на масс-спектрометре МХ-1303.

В обыденной жизни проведение экспериментального исследования выглядело следую­щим образом. Я просыпался, завтракал, ехал на факультет, собирал ионный источник, привинчивал его к масс-спектрометру, шел за жидким азотом, включал прибор. В ходе экспе­римента я проводил измерение ионных токов в зависимости от задаваемой термостатом температуры; после удачного эксперимента я обрабатывал полученные результаты. Надо отметить, что достаточно регулярно что-то шло не так и эксперимент не получался, не в смысле отрицательных результатов, а в смысле их отсутствия. Например, в силу тех или иных причин не удавалось создать вакуум или же выходила из строя электроника. Если же эксперимент удавался, то я переходил к написанию статьи; надо было идти в библиотеку, найти статьи, их прочитать и т.д.

В результате исследований были обнаружены многочисленные отрицательные ионы в парах неорганических солей. Это расширило наши знания об онтологии физического мира, а помимо этого были изучены термодинамические свойства отрицательных ионов. В конечном итоге для каждого из ионов получалась термодинамическая таблица, похожая на таковую на рис. 4.1 (см. раздел ‘Горение свечи: Неподдающаяся проблема уровней организации‘).

Теперь рассмотрим проведение такого эксперимента с точки зрения нейрофизиологии, которая также относится к естественным наукам и в которой проводятся свои эксперименты. Можно представить, что нейрофизиолог со стороны изучает возбуждения нейронов в моей голове. Конечно, для этого потребовалось бы соответствующее оборудование, но ничто не мешает вообразить такое оборудование и нейрофизиолога за пределами фотографии. В ходе такого эксперимента нейрофизиолог изучает корреляции между возбуждением нейронов в моей голове и моим поведением в ходе проведения эксперимента. Формально проведение эксперимента в нейрофизиологии выглядит похожим образом: нейрофизиолог сидит перед прибором, только в приборе находится не тигель с изучаемым веществом, а другой человек.

Без всякого сомнения мозг играет важную роль в функционировании организма и поэтому должны существовать корреляции между активностью мозга и поведением человека. Рассмотрим мое поведение глазами нейрофизиолога более подробно. Предположим, что в ходе эксперимента нейрофизиолога я говорю: ‘Я сижу перед масс-спектрометром, смотрю на ионный источник и моя рука ощущает панель масс-спектрометра’. Нейрофизиолог со своей стороны дает такую интерпретацию сказанного: органы чувств посылают сигналы в мозг, из полученных сигналов строится модель реальности, которая далее осознается человеком и он после этого делает такое утверждение.

Пока все остается в рамках естественной науки — существует научная теория, которая содержит такое представление о происходящем, а нейрофизиолог посредством приборов изучает воздействие внешних стимулов на процессы в мозге изучаемого человека и пытается найти корреляцию процессов в мозге с поведением человека. Тем не менее, у нейрофизи­олога непростая задача, поскольку с точки зрения нейрофизиологии следует поместить в мозг не только восприятия мира вокруг меня, но и человеческий язык, теорию физики и матема­тику. Ниже я только останов­люсь на уровне пространственных отношений обыденной жизни.

В случае экспери­мента на масс-спектрометре нет проблем с пространственными отноше­ниями. Я могу показать рукой на ионный источник, где стоит тигель с веществом, которое нагревается, в парах которого образуются отрицательные ионы. Далее я могу показать на магнит, в магнитном поле которого отрицательные ионы летят от ионного источника к датчику усилителя ионного тока. При заданном магнитном поле до усилителя ионного тока долетают только отрицательные ионы с определенным отношение массы к заряду и поэтому изменение напряженности магнитного поля приводит к появлению спектра отрицатель­ных ионов, существующих в насыщенном паре неорганических солей. Мы не видим отрицательные ионы, но экспериментальная установка сделана таким образом, что нет никаких сомнений, что они существуют и что они летят в вакууме через магнитное поле от ионного источника к усилителю ионного тока.

В нейрофизиологии при рассмотрении изучаемого человека такой подход не проходит, поскольку в теории отсутствует возможность разумной интерпретации утверждения ‘человек видит перед собой’. Теория основана на принципе кибернетики — поступление сигналов через органы чувств, обработка информации, действие. В данном случае формально не видно особого места для сознания и, собственного говоря, все споры в философии сознания об этом — каким образом можно добавить сознание в кибернетическую модель. В любом случае на уровне экспериментов нейрофизиологу доступны только возбуждения нейронов (карта активности мозга), а также внешние стимулы вместе с поведением организма.

Формально рассмотрение нейрофизиолога принадлежит нарративу от всеведущего треть­его лица с использованием представлений о физическом мире. Мир состоит из физических объектов — тело человека, масс-спектрометр, воздух и т.д. Тело человека рассматривается на уровне физиологии — есть органы чувств, они реагируют на внешние стимулы, по нервной системе идут сигналы, возбуждение нейронов (активность мозга) приводит к сигналам от мозга к мышцам и т.д. Такое представление опирается на результаты разных экспериментов в разных естественных науках, но в то же время оно содержит элементы, которые принадле­жат определенной философской позиции и выходят далеко за пределы собственно естественных наук.

Нельзя забывать, что нейрофизиолог — это человек и поэтому его рассмотрение одно­временно является воображаемым нарративом от первого лица. Таким образом, возникает проблема отделения воображения и реальности в представлениях нейрофизиолога. Теорети­ческое научное знание основано на проводимых экспериментах и, таким образом, следует внимательно проследить появление представлений о научной онтологии в рамках научной эпистемологии. Вопрос, как мы узнали, при рассмотрении естественных наук остается ключевым.

С этой точки зрения в представлении нейрофизиолога остаются две существенные проблемы. Представление нейрофизиолога о том, что он одновременно видит мозг иссле­дуемого человека и внешние стимулы, которые вызывают реакцию мозга, основано на простран­ственных отношениях обыденной жизни и оно включает в себя утверждение со стороны нейрофизиолога: ‘Я вижу физика и масс-спектрометр перед собой’. Эта проблема будет рассмотрена в следующем разделе. В этом разделе рассмотрим представление об онто­логии физического мира, на которое опирается нейрофизиолог. Как было рассмотрено в четвертой главе, переход к единой картине физического мира для разных уровней органи­зации возможен только в рамках радикального экстраполяционизма далеко за рамками экспе­риментальных естественных наук. Переход к этой картине с точки зрения эксперимен­тальных наук уже приводит к многим ‘не знаю’.

Рассмотрим онтологию мозга, поскольку этот орган играет центральную роль в нейрофизиологии. Онтология включает в себя разные уровни организации. На уровне собственно нейрофизиологии мозг состоит из разных отделов, которые состоят из нейронов, а также в мозге есть также другие клетки и внутримозговая жидкость. Есть достаточно много экспериментов и можно ответить на вопрос, как мы это узнали. Также понятны эксперимен­тальные исследования активности мозга и желание нейрофизи­ологов связать эту активность с реакцией на внешние стимулы. На этом уровне мы имеем развивающуюся исследова­тельскую программу на базе представления организма как кибернетического агента, в котором мозг играет роль органа переработки информации.

Возникает вопрос, например, что такое нейрон. Рассмотрение этого вопроса переводит нас к исследованию строения клетки, где также есть свои экспериментальные методы и свои представления о строении клетки. Специфическая роль нейрона состоит в связи с другими нейронами и механизмом передачи возбуждений. Рассмотрение строения клетки постепенно переводит нас на уровень молекулярной биологии, который далее переходит к рассмотрению молекул на уровне квантовой механики и статистической механики. На каждом уровне организации есть своя исследовательская программа со своими экспериментами и можно проследить линию, как мы это узнали, при исследовании отдельного уровня организации.

Теперь вернемся к онтологии мозга и попробуем сказать, что такое мозг. Рассмотрение на разных уровнях организации дает разные ответы и возникает желание привести их к общему знаменателю. Таким образом появляется программа физикализма, в которой есть фундамен­тальное физическое, из которого появляются более высокие уровни организации, но теперь уже нельзя сказать, как это происходит. В такой картине появляется много неподдающихся проблем, рассмотренных в четвертой главе.

Я нисколько не отрицаю полезность попыток такого рассмотрения, но переход на этот уровень выводит нас за рамки собственно исследовательских программ, это переход на уровень радикального экстраполяционизма. При таком переходе ответ на вопрос, как мы это узнали, связан с набором гипотез об устройстве мира, которые связаны с априорным заняти­ем той или иной философской позиции. Обычно вводится обсуждение возникаемости и обсуждается, как возможно появление разных уровней организации, как эти разные уровни организации взаимодействуют, может ли более высокий уровень организации влиять на более низкий и т.д. Тем не менее, эти вопросы нельзя перевести на уровень эксперимен­тальной науки.

Конечно, для практической работы нейрофизиолога не требуется решение всех этих проблем. Обычно нейрофизиолог останавливается на рассмотрении уровня организации, в котором человек рассматривается как кибернетический агент (поступление сигналов, переработка, действие). Тем не менее, обсуждение научной онтологии в целом невозможно без обсуждения этих вопросов. Расширим нарратив нейрофизиолога от всеведущего третьего лица путем включения самого нейрофизиолога в эту величественную картину. В основе такой физической картины мира лежит физика, поэтому действия самого нейрофизиолога должны быть в конечном итоге сведены к физических взаимодействиям. Мозг нейрофизиолога перерабатывает информацию о работе физика и формирует звуковые колебания или управляет движением пальцев для получения такого величественного нарратива. Тут возникает вопрос ребром, кто что объясняет: физик работу нейрофизиолога как физического объекта, или же нейрофизиолог объясняет, каким образом физик приходит к своим умозаключениям.

Нейрофизиология как экспериментальная наука

Рассмотрим теперь проблему пространственных отношений в нейрофизиологическом исследовании. Она более серьезная, поскольку переход к единой картине физического мира, рассмотренный в предыдущем разделе, выходит за рамки собственно экспериментальных исследований.

В физике человек вынесен за рамки физического мира и поэтому результаты физических исследований можно совместить с пространственными отношениями обыденного мира. В нейрофизиологии изучаемый человек вносится в физический мир и это приводит к серьезной проблеме, поскольку нейрофизиолог, проводящий это исследование, также является челове­ком.

Нарратив от третьего всеведущего лица имеет автора и им является нейрофизиолог. Он посмотрел со стороны и дал описание увиденному на языке научной теории. Параллельно нейрофизиолог как экспериментатор должен сопроводить описание проведенного экспери­мента нарративом от первого лица. В этом описании с необходимостью требуются простран­ственные отношения обыденный жизни — нейрофизиолог видел изучаемого человека, прибор и внешние стимулы перед собой.

Таким образом, описание работы органов чувств изучаемого человека принадлежит нарративу нейрофизиолога от первого лица. Этому нарративу придается статус от третьего лица для придания объективности при выражении результатов эксперимента. Это обычная научная практика и в ней нет ничего страшного, пока мы помним, что эксперименты проводятся людьми. Также важно, что при проведении эксперимента нейрофизиолог прек­расно понимал, что такое ‘видеть перед собой’ и поэтому описание проведенного экспери­мента не содержит определения выражения ‘видеть перед собой’.

Требование к используемой нейрофизиологом теории в духе приближенно истинного описания реальности подразумевает большее. Предполагается, что конечный нарратив нейрофизиолога о работе моих органов чувств распространяется на всех людей, в том числе на самого нейрофизиолога. Именно этот переход вызывает серьезные проблемы, поскольку возникает неприятный вопрос по отношению к нейрофизиологу в момент проведения эксперимента, а именно, что он наблюдал, реальность или модель своего мозга. Любителям строгих определений следует обратить внимание, что выражению ‘нейрофизиолог видит модель своего мозга’ невозможно дать строгое определение.

Итак, согласно используемой научной теории нейрофизиолог не может наблюдать реальность непосредственно. Такое утверждение, понятое в буквальном смысле слова, означает, что у нейрофизиолога не было непосредственного доступа к прибору в момент проведения эксперимента, а все ограничивалось моделью мозга самого нейрофизиолога. Другими словами, мы приходим к философской позиции косвенного реализма (теории виртуального мира), когда пространственные отношения обыденной жизни оказываются бесповоротно разрушенными. Эта проблема обсуждалась в третьей главе ‘Обсуждение восприятий в нарративе‘.

Таким образом, если мы хотим сохранить экспериментальную науку, то не следует спешить. Формально объяснение в нейрофизиологии соответствует косвенному реализму и избежать этого вряд ли возможно. Изучение физиологии восприятия осно­вано на киберне­тической модели — сигналы поступают в органы чувств и перерабатываются в мозге. В этом смысле косвенный реализм является методологической основой нейрофизи­ологии, его появление требуется для введения и использования понятия восприятие.

Можно остаться в рамках экспериментальной науки, если нейрофизиолог не перенесет сказанное выше на самого себя. В этом будет заключаться отличие от философской позиции косвенного реализма. Косвенный реализм используется как методологическая основа теории, но нейрофизиолог не делает конечный шаг и не применяет косвенный реализм к самому себе. Это спасает ситуацию, поскольку мозг нейрофизиолога исключается из рассмотрения и, таким образом, все остается в рамках нормального экспериментального исследования. Это полностью соответствует практике нейрофизиологии и практике описания проводимых экспериментах в научных и научно-популярных книгах по нейрофизиологии.

Проводимый эксперимент в нейрофизиологии связан с изучением корреляциях актив­ности мозга изучаемого человека с внешними стимулами и поведением человека, но сами экспериментаторы остаются в рамках пространственных отношений обыденной жизни. Такой подход является водоразделом между экспериментальными исследованиями в нейро­фи­зиологии и философскими позициями, такими как физикализм, дуализм и панпсихизм. Если нейрофизиолог утверждает, что мозг пациента, который он видит, является моделью его собственного мозга, то это является переходом из экспериментальных исследо­ваний в область философии сознания. В этом случае этот переход невозможно обосновать экспери­мен­тально, поскольку будет потеряна линия рассмотрения, как мы это узнали.

Правда, такое компромиссное решение связано с введением ответа ‘не знаю’ на вопрос, как в рамках принятой теории нейрофизиологу удается ‘видеть перед собой’. Также для восстановления симметрии точек зрения от первого и третьего лица следует признать, что изучаемый человек также ‘видел перед собой’. Рассмотрим этот момент на примере изучения активности мозга, когда изучаемый человек рассматривает свое отражение в зеркале. Выражение человека ‘я вижу изображение в зеркале перед собой’ является примером нарратива от первого лица. В журнале наблюдений нейрофизиолога появится нарратив от третьего лица:

‘Перед человеком было поставлено зеркалом, в котором отображалось его изображение. Экспериментальное исследование показало, что такой зрительный стимул связан с нейронными возбуждениями в таких-то отделах мозга человека.’

Важно отметить симметрию обоих точек зрения; нейрофизиолог как нарратор описывал свою точку зрения от первого лица, но в его описании нарратор был вынесен за рамки описания. Тем не менее, из этого следует, что необходимо признание исходного явления ‘человек видит свое изображение в зеркале перед собой’ для изучаемого человека. Таким образом, в этом случае на вопрос, как такое возможно, также требуется ответ ‘не знаю’.

Сказанное хорошо связывается с обыденной жизнь, в которой нарративы от первого и третьего лица неплохо сочетаются. Человек и нейрофизиолог просыпаются, завтракают и далее оба едут в институт изучения нейрофизиологии зрения, где нейрофизиолог проводит свои эксперименты над этим человеком. Все это происходит в рамках обыденной жизни, в которой заданы определенные пространственные отношения и в которой как человек, так и нейрофизиолог видит перед собой не только изображение в зеркале, но также и само зеркало, стены, потолок и т.д. Таким образом, обсуждение физиологии зрения не вызывает особых проблем, пока нарратив от третьего лица связывается с определенным человеком и при условии обсуждения корреляций возбуждений нейронов в голове человека с тем, что видит человек перед собой.

Такой подход обеспечивает нейтральный язык для описания экспериментальных исследований в нейрофизиологии и он нисколько не мешает продолжению этих исследо­ваний. В этом случае научная репрезентация, объяснение физиологии зрения, отделяется от объясняемого явления и не происходит замещение объясняемого явления объяснением. Это также необходимо для перехода к технологиях и прагматике, поскольку теоретическое объяснение должно вернуться в обыденную жизнь для его использования на практике.

Таким образом, рассмотрение проведения экспериментов по нейрофизиологии позволяет найти черту перехода обсуждения результатов естественной науки в философские споры. При сохранении пространственных отношений обыденной жизни во время обсуждения результатов эксперимента по нейрофизиологии мы находимся в рамках экспериментальной науки. Поиск нейронных коррелятов сознания в такой формулировке также остается в рамках экспериментальной науки. Переход к философской позиции косвенного реализма, понятой в буквальном смысле словам, является радикальным экстраполяционизмом — после этого начинается спор между разными философскими позициями (физикализм, панпсихизм и дуализм) за пределами собственно экспериментальных исследований.

Далее: Заключение

Список литературы

63. И. В. Кривченко, Физика, 9 класс. Тема 14. Введение в оптику, Раздел § 14-г. Плоские и сферические зеркала.

64. Н. Н. Авдеева, Становление образа себя у детей первых трех лет жизни. Вопросы психологии, 1996.

65. А. А. Смирнова, М. В. Самулеева, Е. В. Мандрико, Тест с меткой: серые вороны узнают свое отражение в зеркале? Когнитивная наука в Москве: новые исследо­вания: Материалы конференции, Москва, 15 июня 2017 года / Под редакцией Е.В. Печенковой, М.В. Фаликман, 2017. с. 331-335.